В Балабаново
(или первая поездка к последнему оптинскому старцу)

В тот знаменательный день, тогда, в 1976 году, день моей первой поездки к о. Амвросию (Иванову), мы с отцом Мелетием выехали из Москвы в Балабаново что-то около семи утра и около десяти были уже у него в доме. Отец Мелетий всё никак ещё никак не мог запомнить своё новое чудное монашеское имя, которым нарёк его о. Амвросий, и в электричке постоянно заглядывал в бумажку. Я, тоже пытаясь его запомнить, в шутку всю дорогу вопрошал:
- Как тебе имя брате? - и, если бы его постригали в монастыре, то, пока очередь, состоящая из братии монастыря, где каждый подходящий был только с этим вопросом к «новопостриженному», не закончится, он тем временем успел бы, наверное, выучить своё имя, а так - я вроде как его (да и себя) тренировал.
Пройдя полями пешком от Балабаново до деревни Софьинки минут за сорок, запыхавшиеся входим в дом к старцу, схиархимандриту Амвросию.

В келье, на высокой железной кровати, в белом коротком, наподобие рубахи, балахоне, в коротких обрезных валенках, поставив ноги на специальную скамеечку, сидел старец, слегка опустив голову на грудь, и никак не среагировал на наше появление. Казалось, он дремал. Келейницы стали громко его звать:
- Батюшка! Миша приехал с кем-то!
- Какой Миша? - приподняв немного голову, откликнулся старец, -     Я не знаю никакого Миши!
- Ну, как же, батюшка! Это Миша из Москвы!
- Какой Миша?
- Ну, Миша! Вы забыли! Миша, которого Вы позавчера постригли!
- Я? И что он?
- Приехал! И с ним ещё один.

Тут кстати придётся приостановить повествование, для того чтобы сделать несколько очень важных замечаний по поводу неузнаваний тебя старцем. (Ныне можно частенько слышать разговоры о «маразме о. Иоанна Крестьянкина, который уже никого не узнаёт»).

Потом уже, когда я стал ездить в Балабаново по несколько раз в неделю, отец Амвросий с настойчивой регулярностью этими своими неузнаваниями «обучал» меня внутреннему молитвенному вниманию. Я при каждом очередном его неузнавании меня садился в его келье и начинал ту самую, крайне необходимую внутреннюю работу. И пока моё устроение не приходило в хотя бы приемлемую «норму» старец продолжал меня неузнавать. Как только мне удавалось нащупать пульс нефальшивого сокрушения, старец сразу будто просыпался или опамятовался, то есть сам всегда и совершенно неожиданно, начинал подзывать к себе, причём чётко по имени.

Эти уроки многому меня научили: и стоянию в вере к старцу, и внутреннему собиранию себя, но главное распознаванию начатков подлинного сокрушения от мнимого, причём подлинность проверялась и удостоверялась именно ободряющими «откликами» старца на мои молчаливые к нему вопли.

Помимо регулярных неузнаваний, которые были для меня, пожалуй, самым серьёзным и стрессовым «наказанием» к исправлению, о. Амвросий чаще прибегал к более мягкому. Неузнавания касались только моего ложного или фальшивого устроения. Когда же я просто не успевал собраться внутрь себя по дороге к нему, то уже потом по опыту знал, что сейчас о. Амвросий сразу же по моём приходе «на контакт не пойдёт», а будет либо долго петь и играть на фисгармонии, либо просто как бы дремать, ожидая пока я, духовно разлохмаченный, мысленно не причешусь.
Вот так, больше молча, доверительно и тихо, полностью сохраняя и, более того, поддерживая свободу моего личного произволения, вёл он меня к встрече с самим собой, для того чтобы я потом хотя бы мог рассчитывать уже на самую главную, страшную и радостную встречу в жизни - встречу с Самим Богом.

«Всё… совершается в двух направлениях свободы: сначала к себе, а потом от себя к Богу. В первом человек возвращает себе потерянную над собою власть, а во втором – себя приносит в жертву Богу, жертву всесожжения свободы. В первом он доходит до решимости оставить грех, а во втором, приближаясь к Богу, даёт обет принадлежать Ему Единому во все дни жизни своей».(Свт. Феофан Затворник, цитируется по книге: «Умное делание, составитель - игумен Валаамского монастыря Харитон», Минск, 2001 г., изд. Лучи Софии).

Молчаливая сокровенность такого обучения дорогого стоит - как же я сейчас это понимаю и сердечно благодарю Бога и дорогих учителей, которых не достоин, ибо в себе и собою не могу показать того, что видел и ощущал в них, а значит - в «суд себе ел и пил» их благодатные научения. Прости меня Милосердный Господи и их молитвами спаси и помилуй всех нас! Аминь.

(Замечу, кстати, что о. Николай (Гурьянов) был такой же молчаливый наставник по устроению внутренней жизни. И с такими же «неузнаваниями». Помню, как-то раз я опять ночью «бодался» с пожизненной бессонницей, вместо того чтобы благодарно смириться с ней и занять это удивительное по своему дару ночное время, либо молитвенным размышлением, либо молитвенным упражнением, не говоря уже о просто молитве, а вместо этого «колобродил» полночи по спящему дому. Наутро старец встретил меня строго-ласковым укором:
       - Что же ты так? Я всю ночь молился о тебе, чтобы ты «умок» свой не потерял!.
Я не был удивлён прозорливостью или заботливостью старца, я к этому уже давно привык - это стало нормой жизни, я был сокрушён своей беспечностью и неправым строем ночной жизни. О. Николай при последующих встречах к этому больше уже не возвращался и я, к сожалению, необходимые для себя выводы сделал лишь через несколько лет, и теперь вот пишу и для себя и для вас - «Христиане! Берегите ум!».)

Заканчивая размышления о неузнаваниях, хочется добавить чуть-чуть своих собственных размышлений по этому поводу. Мне думается, что сам факт неузнаваний, или другого какого юродства, современным православным человеком обыкновенно воспринимается и потом осмысляется с театрально-но-кинематографичеким или актёрским налётом. Я имею ввиду игру, а значит и роль, именно, как игру и роль, то есть некую изначально заложенную и оправданную неправду, ради достижения или постижения правды. Когда «некто» зная меня, делает вид, что не узнаёт, он притворяется (играет роль) может быть и с благой целью, но некая театральная неправда (условность) не даёт успокоиться на помысле о благом намерении. Что-то здесь не так.

Исходя из многолетних наблюдений, размышлений и некоего, хотя и слабого молитвенного опыта, становится совершенно очевидно, что факт неузнавания при узнавании происходит и со всеми нами, причём постоянно и всегда. Только мы в отличие от людей, стяжавших цельность мудрости и подлинную любовь, из обычных ситуаций явного несоответствия на данный момент знаемого нами - самому себе, - уходим, либо по приличествующим случаю страстям (человекоугодию, малодушию или каким другим), либо сами на данный момент очередной раз находимся далеко от самих себя («Мы все живём далеко от самих себя». Метерлинк, статья -«Полночные цветы молчания»), либо ещё не научились ценить то духовное благо, которое получили и получаем от Благого Бога и поэтому легко от него отказываемся по лицеприятию. Отцы же не так. Входя в теснейшее общение с Богом, они ни за что, никогда и ни ради чего от него не уже не отказывались, но терпением, любовью и снисхождением привлекали насколько можно и нас в эту удивительную страну - Царствие Божие, которое не далеко, а внутрь нас есть.

Итак, теперь продолжим наше повествование. Когда мы вошли в дом, о. Амвросий как бы дремал и келейницы стали громко его звать:
- Батюшка! Миша приехал с кем-то!
- Какой Миша? - приподняв немного голову, откликнулся старец, - Я не знаю никакого Миши!
- Ну, как же, батюшка! Это Миша из Москвы!
- Какой Миша?
- Ну, Миша! Вы забыли! Миша, которого Вы позавчера постригли!
- Я? И что он?
- Приехал! И с ним ещё один.
Мы подошли под благословение. Во всё время этого краткого «разговора» я внимательно «вглядывался» в старца, пытаясь увидеть за завесой, а что всё это именно «завеса», а ни что иное, я хорошо понимал, помня и фотографию его в «схиме», и так резко и «завидно» изменившихся моих друзей после встречи с ним, но ничего, кроме дряхлой, слепой, глухой и беспамятной старости не увидел.

Мы пробыли у старца до вечера. Он то рассказывал простые и смешные истории про Оптину Пустынь, которые я уже успел узнать из книг, то играл нам на фисгармонии и пел, то будто дремал, то опять что-нибудь рассказывал, а я всё так ничего и не видел.Конечно, я старался к себе прислушиваться, всматриваться в себя, насколько тогда умел, но не тут-то было.

Так, простенько всё, ничего особенного, если бы не моё постоянное внутреннее сопротивление, -
«Не верю. Ни глазам, ни ушам, ни сердцу. Не верю и всё. Этого всего, просто очевидного, да, понимаю, но всё равно, - не может это так быть».

Помогали, правда, его крупные, фотографические и писаные красками, изображения, висевшие всюду, поверху стен. Оттуда, с изображений, на меня смотрели глубоко и строго удивительно ясные и добрые глаза величественного старца. Когда же я переводил взгляд на него живого, то видел поблекший несфокусированный взгляд мутных, как будто покрытых бельмами, глаз.
Пару раз я случайно ловил его быстрый, до глубин души проникающий, взгляд, но как только я это радостно (наконец-то!) замечал, этот взгляд куда-то исчезал, и сразу же резко опускалась «завеса» из мутных, невидящих глаз.

Было ещё два «интересных» случая. Келейницы сновали по хозяйству и, мне казалось, были излишне, «аки Марфы», хлопотливы. Отец Амвросий «поймал» мой недоуменный помысел по поводу их суеты и «ясно» глядя мне в глаза, «ответил», указывая на них:
- Это всё прислуга моя, прислуга.
Потом уже, много позже, приезжая к о. Амвросию, я частенько слышал, как он так о них вздыхал, приговаривая при этом, что монаху так нельзя много работать, - на молитву сил не остаётся, и когда они пытались меня к такой работе подключить, я не откликался, прекрасно понимая, что дрова и мусор или ещё что-нибудь другое, что угодно, ещё будет встречаться в моей жизни, а «столетний» отец Амвросий уже нет, и каждая секунда около него есть самое для меня главное и драгоценное. На что они конечно сетовали. А когда они уж слишком наседали на меня по поводу помощи им, и я начинал не выдерживать и поддаваться на их усовестливления, тогда старец сам меня довольно резко останавливал:
- Сиди, - и я сидел и сколько мог впитывал, даже если он просто молчал, или по виду, «просто сидел и дремал», или же с кем из приехавших к нему беседовал.
Я же сидел и впитывал, только постоянно сокрушаясь и сетуя, что из-за всё ещё заполненности всякими глупостями «прошлой» жизни, мой «сосуд» вмещает крайне мало, и старался всё-всё запомнить на будущее, чтобы потом, когда-нибудь вспоминая, пытаться через это, уже осмысленное, воспоминание разумно этот свой сосуд наполнить…

Второй случай был простой и смешной сразу. И это произошло, когда, не желая сдаваться всей той «тотальной» «очевидности», что меня окружала, а помыслы своим натиском и роем так и убеждали меня, что то, что я вижу и слышу, и есть «последняя» здесь реальность, а остальное всё я напридумал и намечтал, - тогда, в противление им и во утверждение в себе его подлинного старчества, стал я, ища поддержки, очередной раз смотреть на развешенные в келье Его портреты. С них на меня прямо и твёрдо продолжал смотреть не «тот» беспамятный, не понимающий что происходит вокруг, с невидящим и мутным взглядом старик, а удивительной мощи, мудрости и силы духа старец. Уже изнемогая от натиска помыслов, почти как заклинание говорил я себе, что не верю ни глазам, ни ушам своим и ничему, а вот портретам этим и правде, на них отображённой и глубоко в меня смотрящей, верю.

Отец Амвросий, неожиданно прервав сам себя на чём-то, обращаясь ко мне, сказал, указывая на портреты:
- А это? Это просто иконы! - и все, кто был, рассмеялись, потому что уж очень смешно и непосредственно он это сказал, и выглядело всё это - «как бы» нелепо и глупо, а потому и смешно. Смеялся легко и по-детски и он вместе с нами. Я же, смеясь, сам себе подтвердил, что это не смешно, это были действительно иконы.

Кстати, совсем недавно, одна знакомая верующая, слегка и по-своему или говоря по-современному, - в душе, «докторушечка», - по ласковому прозванию о. Николаем (Гурьяновым) этой, по его словам, «евангельской профессии», всех врачей, увидев на стене фотографии старцев, о которых здесь идёт речь, очень точно спросила:
- Кто они? Расскажите пожалуйста в двух словах о людях, что изображены на этих, если можно их так назвать, фотографиях.
Таковые у них у всех настолько такие реально живые, намного более нашего, и не лица уже, а лики, что простые фотографии передают уже то, что обычно только могут передать иконописцы. Причём, они живые более чем мы можем, даже при всём нашем скудоумии, примитивно помыслить…


…Нам уже нужно было собираться в обратную дорогу, и я уже начал отчаиваться:
«Ну, что ж, - думаю, - что тут поделаешь? Он не хочет. Значит, так тому и быть. Я, хоть и знаю, что погибаю, но знаю также, что погибели этой достоин. Заслужил.»

Душа тихо стонала и плакала. Мой друг, по свойственной ему тогда переполненности собой, «не замечал моей печали», и был рад и доволен.

Когда мы, уже взяв у старца благословение на дорогу, стали выходить, и я полностью уже смирился с тем, что старец меня принять к себе не захотел, и на прощанье оглянулся, отец Амвросий вдруг и неожиданно, впервые называя меня по имени и пригашая жестом к нему подойти, позвал:
- Поди-ка сюда, - я тут же весь встрепенулся и буквально остолбенел, - Поди, поди-ка сюда! Наклонись, я тебе чего на ухо скажу! - Сам не знаю как, я, совершенно не чувствуя своего тела, подошёл и с трепетом прижался ухом к его долгожданным старческим губам, и весь как бы исчез, растворился, растаял, и мне уже ничего было не нужно, и ничего не осталось важного на этой земле, ничего-ничего, совсем-совсем, - и я как будто ребёнком стою у тёплого, вкусно пахнущего родного плеча, почему-то никогда до этого мной не знанного, но родного и желанного, как ничто на свете, и сквозь тихие слёзы слышу тёплый шёпот:
- Где же ты раньше был? Приезжал бы?! Я бы тебя всему научил? - при этих словах, слёзы хлынули из моих глаз. Я тихо рыдал.
- Ну, хорошо, - тепло и ласково, как никто и никогда мне до этого не говорил, произнёс старец и продолжил, - Ты приезжай! Посоветоваться! Поисповедываться! А теперь иди с Богом!

Когда мы вышли и быстро пошли к станции, так как уже начало темнеть, мой друг, так и не заметив, слава Богу, что со мной произошло, остановился от переполнявших его чувств и заговорил:
- Знаешь? Я сегодня понял, что я счастливый человек! Знаешь почему? Потому, что я - монах!
- А я, прости, счастливей тебя в тысячу раз, - тихо произнёс я сквозь душившие меня тёплые слёзы, и он удивлённо стал меня разглядывать, - потому, что у меня сегодня, наконец-то, слава Богу, появился духовный отец!

И он меня понял.

---