ПАШКА-СТОРОЖ

Увядшее лето сменила дождливая осень. Но худо-бедно Пашка урожай собрал. По этому случаю, как, впрочем, по-любому, он это дело изрядно обмыл. Дачники счудачили:

- Зачем такой забулдыга нужен?

Лучше такой, чем никакого...

Пошли заморозки, стала рябина рдяной. Дачный сезон подошел ксвоему концу.
Забыли дачники и о Пашке.

А еще с лета к нему приблудился совсем пропащий парень. Никто даже не поинтересовался: чей он родом, откуда? Судьба свела бывшего зэка Пашку и бомжа конца двадцатого века.
Судьба-злодейка...

Делить этой парочке было нечего. У социальных импотентов не было ни кола, ни дрова. Однако время коротали. Ведь даже бобылю и то собачка в радость. Зима наступила бесснежная, но приближалась к новогодью. Голые осины и березки в окрестных рощицах дрожали на ветру. Холод оскаливался по-волчьи. Завывало и в сторожевой будке Пашки. Новый год в ней встречали остервенело. Без шампанского, без наряженной елки и без женщин.

- Два диких, жизнью неухоженных и не обласканных мужика, прозябали в эту ночь в сторожке. Не согревали потерявших жизни ни рваные одежды, ни градусы кончавшейся «юсуповки».

- Водка для таких людей - беда!

- И что за жизнь такая проклятущая, - изрыгнул Пашка наутро, - что за жизнь, даже похмелиться не на что.

- В такую минуту даже близкий становится врагом. Этим близким и оказался Пашкин сожитель, жизненный скиталец и ее беглец.

- Сияние новогоднего праздника сюда не дошло. Декольтированные женщины и мужчины во фраках веселились в стороне от этой дачной пустоши.

- На несколько минут Пашка впал в беспамятство от скудности положения. Ему было ни до чего.

- Из мертвецкого состояния вывела жалящая боль. Это была вампирская боль.

- Худосочную ногу Пашки терзала гнилостнокровавая пасть бомжа. Последний акт бешенства одного вывел из оцепенения другого. Пашка с размаху отсек голову оказавшимся под рукой, к счастью, а может, к несчастью, топором своему кровососу...

С повинной Пашка в районную милицию пришел через неделю. Уголовное дело на него было возбуждено и скоро провалилось - без вины виноватых не судят...

И все же эта жуть не оставляла Пашку. Пить он начал по-черному. Как только хватало зарплаты сторожа на все это «море разливное»?
Никогда столько не пил Пашка. И, вообще, думал ли московский мальчик, студент столичного вуза, что так его обратает жизнь. Рос в благополучной семье, рано женился - на красавице.

Тупая ревность заставила Пашку взяться за нож. Не стало любовника его Розы, но и Пашкина жизнь по накатанной пошла под откос: десять лет лагерей, потом, после, отсидки, 101-й километр. Прощай, московская прописка, прощай, жизнь...
... Но и в дачном поселке всегда можно сшибить на «чекушку»-другую. Как будто кроме выпивки для Пашки ничего не маячило. Пил вздрызг, без закуски, утираясь рукавом грязной рубахи. Уже и собственный «бифштекс» еле ноги носили. На просторах дачных валялся повсюду, под изгородью соседнего участка, в канаве, разбитой машинами и дождем, природа принимала его распластанное тело - и оно валялось в самых
невостребованных позах.

Тело валялось, а душа в Пашке все-таки не угасла.
С весной ожил дачный муравейник. Вместе со всеми зашевелился и Пашка. Построил Парник, начал вскапывать участок, засаживать его всеми семенами и рассадой, что попадались под руку.
А дачники по-прежнему судачили:

- Зачем нам такой забулдыга?
- А где найдешь лучше?

В старых садах вокруг дачного участка вовсю бушевала сирень. А Пашка ходил понурый и безучастный к обновлению в окружающей природе. Его посеревшее лицо напоминало прокисшие щи. Зимняя травма не давала ему покоя, и мог ли покой наступить в заблудшей душе славянина после отсечения головы? Злопамятная новогодняя ночь не отпускала Пашку. Внешне он казался безразличным - во всем и всем. Но ободренная и надсаженная душа ныла, источала дикий , неслышимый никем вой.

Лето началось в дождями. У Пашки в хозяйстве появилась коза. К тому же принесшая наследство - трех черненьких козлят.

Это стадо вновь напомнило дачникам о Пашке. Коза с козлятами постоянно совершала набеги на участки соседей.

Чертово отродье поедало всю зелень в огородах. Как метлой, мело молодой щавель на грядках, веточки распустившейся смородины, побеги чуть было оттаявших после зимы яблонь.

Жаловаться было некому - пьяный Пашка только буркнул что-то неопределенное себе под нос и все обещал посадить козу на веревку.

Но рогатая по-прежнему разгуливала по дачным просторам, как и ее хозяин, тупо раздражая пригнувшихся к земле горожан.

Земля могла прокормить и Пашку , и козу - ладно. Но вот в сторожке появился новый сожитель - безличностная фигура мужского пола. То ли парень, то ли мужик. Снова зажили в грязи и пьянстве. Пашкиной сторожевой зарплаты на частые выпивки явно не хватало.

Ходили, пока стояли на ногах, городили ограды, подмазывали фундаменты, забыв про свой огород. И этого было немало - нос почти всегда был в табаке. Но не завидуйте этой жизни - до поры до времени, а все же перекати-поле...

Просвет в Пашкиной жизни наступил нежданно-негаданно. Откуда-то на даче появилась женщина, любимая Пашкина женщина.

Сразу пошли разговоры обывателей:

- Неужели некуда деться?..
- Есть же дуры еще!..

А один дачный шкодник даже решил организовать «свадьбу» Пашки с женщиной, которая рискнула войти в тревожную жизнь бродяги.

Уже ходил дизель до этого местечка. Дорога занимала каких-нибудь пятнадцать минут. В веселье разговора этот дачник предложил, шутя, сброситься по тысяче на «свадьбу». От души предложил. Что тыща в лето 1994 года?!.

Пошумели, посудачили, но до сбора дело не дошло. Куда там! По сорок тысяч собиралина «электрификацию»...

А женщина влетела в жизнь дачного сторожа и его «приемыша», как фантом. Все это, наверное, коварно...

За неделю невестиного житья даже сторожка заблестела. Коза на приколе регулярно доилась, грядки избавились от сорняков. Рубашки и портки, может, единственные, Пашкины и его бродяжки, вывесились после стирки на просушивание.

Женщина без имени и самих мужчин привела в божеский вид. Пашка даже нафабрил усы а ля Чапаев.

Стриженные и обмытые, мужики стали смотреться.

И мне показалось, что с этого момента Пашкина жизнь перемениться, к лучшему перемениться. Русская женщина, зашедшая в сторожку Пашки, в своем простом сарафане казалась болеее совершенной, чем порядочная француженка из сиятельного общества...

Медовый месяц, точнее неделя, длился недолго.

И снова, в разгар лета, наступила кровавая ночь.

В округе паслись тучные стада, бродили с отягченным выменем коровы. Одну из буренок Пашкин сожитель привел в ночи к сторожке.

Пашка всего этого не видел. Сломленный водярой и умиленный поздней и неожиданной любовью, он спал на нарах. Июньская прохлада обдавала немолодые тела.

Запах свежей животной крови резанул по прокуренным ноздрям Пашки. Он вышел под луну. Под ее лимонным светом Пашкин, теперь уже не друг, освежевывал тушу. Как зверь, Пашка, не осознав содеянного, принял ночную трапезу, как витязь добычу после боя.

На утро понаехали «менты». Сгребли по свежим следам крови всех. Замахорили и Пашку.

Дачники опять обменялись по этому поводу:

- Туда ему и дорога.
- На этот раз не отвертится.

Не судите, и не будете судимы! Пашка к запущенному огороду вернулся через неделю. Свободный!

Почти никто из дачников с ним не заговаривал, не смотрел в его сторону.

Он же невиновнный, почему же вы так люди?!

* * *

Еще один день подходил к концу. Вечер окутывал окрестные рощицы, овраги, холмы.Кровавый закат угасал, как догорающая свеча. Его последние лучи не грели Пашку - он стоял у сторожки, расставив широко ноги и заложив руки за спину. В этой тишине мне послышался слабый голос черно-свинцовой Пашкиной тени: «Закат меня расстрелял».

ИЗ СТИХОВ

ГЛОТОК СВОБОДЫ
Как бесы страшны нам герои,
А бесов мы любим шутя,
Поверив, что пуще неволи
Есть песня простого шута.

Славяне земли хлебосольной,
Царьградской, далекой уже стороны,
О вольнице вспомним мы вольной,
И нет уж свободной страны.

Народ у нас любит святыни
И памятью светлой живет.
О, если б прибавить гордыни
И смело взглянуть нам вперед.

ОДИНОЧЕСТВО
Ты снимаешь свое платье,
С грустью смотришь в темноту,
Хочешь мир поймать в обьятья,
Ловишь... только пустоту.

ОПТИНА К НОЧИ
В краю, где ангелы летают
И президентов избирают,
Народ молиться не устал,
Быть богоносным час настал.

Нет не бродяги на Руси,
Ты, колокол. Зови и возвеси:
Идут паломники к Христу,
Отмерив не одну версту.

Отец игумен молодец,
За бородой зубов венец,
Всех принял и благословил,
Мирян Христом миротворил.

Монахи в кельи заспешили,
К Закону персты приложили.
Тишайша ночь над монастырем,
Сквозь грезы к Богу мы идем.

Один паломник, причастившись,
В канаве присно развалившись,
Сном праведника спал,
И дух святой над ним витал.

Под колокольный звон заснула Русь,
Ушли куда-то злоба, грусть.
Спят и ребенок, и монах,
Кто без порток, а кто в штанах.

Как в колыбели, чуть всхрапнув,
Ушла ко сну святая Русь.
Сын Божий сон сей охраняет,
А ангелы во тьме летают.

ЗАСТОЛЬНАЯ
Мы за столом собрались вместе,
Чтоб обсудить благие вести,
Чтоб выпить доброго вина -
По рюмке, по другой - до дна.

Мы выпьем за тебя, за всех,
И за здоровье, за успех.
Пускай звучит-звучит струна,
Пусть будет так всегда-всегда.

Не так уж много в жизни дней,
Когда мы вместе и поем.
Не так много и друзей,
Кого мы любим, за которых пьем.

Мы выпьем за тебя, за всех,
И за здоровье, за успех.
Пускай звучит-звучит струна,
Пусть будет так всегда-всегда.

Друзья пируют - не шикуют,
Веселых любят без вина.
Напьются в стельку, не забудут
Родных и близких имена.

Мы выпьем за тебя, за всех,
И за здоровье, за успех.
Пускай звучит-звучит струна,
Пусть будет так всегда-всегда.

ИМПЕРАТИВ
Еще Макиавелли говорил:
"Страх - Господин".
А Кант, Иммануил,
Дал максиме императив.
А началось намного раньше -
При Пасторе с послушной паствой.
Овечкой повелевал барашек,
Барашка клал пастух простой.
Потом пошли империи, империалы,
Монархи выдумали драхмы и реалы.
Владели всем и всем повелевали,
А рядом, подле, женщины рыдали.
Империал 1897 года -15 рублей,
Золотая крапинка, миг удачи.
Императоры стреляли в лебедей,
Попадая и в людей впридачу.
Императив - слово-то какое -
Повелительно ведет в трактир,
А на деле это наклонение,
И да здравствует весь мир!